Пелевин Виктор. «GENERATION П»

Часто бывает - проезжаешь в белом «мерседесе» мимо автобусной остановки, видишь людей, Бог знает сколько времени остервенело ждущих своего автобуса, и вдруг замечаешь, что кто-то из них мутно и вроде бы даже с завистью глядит на тебя. И на секунду веришь, что этот украденный у неведомого бюргера аппарат, еще не до конца растаможенный в братской Белоруссии, но уже подозрительно стучащий мотором с перебитыми номерами, и правда трофей, свидетельствующий о полной и окончательной победе над жизнью. И волна горячей дрожи проходит по телу, гордо отворачиваешь лицо от стоящих на остановке и решаешь в своем сердце, что не зря прошел через известно что и жизнь удалась.

Так действует в наших душах анальный вау-фактор. Но Татарскому никак не удавалось испытать его сладостной щекотки. Возможно, дело было в какой-то особой последождевой апатичности представителей среднего класса, жавшихся на своих остановках. Или, может быть, Татарский просто слишком нервничал - предстоял просмотр его работы, на котором должен был присутствовать сам Азадовский. А может, дело было в сбоях, которые в последнее время стал давать социальный локатор в его душе.

«Если смотреть на происходящее с точки зрения чистой анимации, - думал он, оглядывая экипажи соседей по пробке, - то все понятия у нас перевернуты. Для небесного «Силикона», который обсчитывает весь этот мир, мятый «Запорожец« куда более сложная работа, чем новый «БМВ», который три года обдували в аэродинамических трубах. Так что все дело в криэйторах и сценаристах. Но какая же гадина написала этот сценарий? И кто тот зритель, который жрет свою пиццу, глядя на этот экран? И самое главное, неужели все это происходит только для того, чтобы какая-то жирная надмирная тушка наварила себе что-то вроде денег на чем-то вроде рекламы? А похоже. Ведь известно: все в мире держится на подобии...»

Пробка наконец стала рассасываться. Татарский включил радио. В машину ворвался гнусавый, с подвывами голос, похожий на гул в печной трубе:

- Ни иконы, ни Бердяев,
ни программа «Третий глаз»
не спасут от негодяев,
захвативших нефть и газ!

Рекламная служба Русского Радио!

Инфернальная веселость, которой дышал голос, не оставляла сомнений в том, что говоривший и сам был не последним человеком среди этих негодяев. Татарский нервно выключил радио и взялся за ручку сцепления.

Его настроение совсем ухудшилось, захотелось живого человеческого тепла. Вырулив из потока машин к автобусной остановке, он нажал на тормоз. Разбитое боковое стекло будки было заделано рекламным щитом телеканала СТС с аллегорическим изображением четырех смертных грехов с пультами дистанционного управления в руках. На лавке под навесом сидели неподвижная старуха с корзиной на коленях и кудрявый мужик лет сорока в подмокшем военном ватнике, с бутылкой пива в руке. Отметив, что в мужике еще достаточно жизненной силы, Татарский опустил стекло и высунул локоть наружу.

- Простите, господин военный, - сказал он, - вы не подскажете, где тут магазин «Мужские сорочки»?

Мужчина поднял на него взгляд. Видимо, он обо всем догадался, потому что его глаза заволокло холодной белой яростью. Короткий обмен взглядами оказался очень информативным - Татарский понял, что мужик понял. А мужик, видимо, понял даже то, что Татарский понял, что понят.

- Под Кандагаром было круче, - сказал мужик.

- Извините, что вы сказали?

- То и сказал, - ответил мужик, перехватывая бутылку за горлышко, - что круче было под Кандагаром. А извинить не проси даже.

Что-то подсказало Татарскому, что мужик идет к его автомобилю не для того, чтобы подсказать дорогу к магазину, и он вдавил педаль газа в днище. Чутье не обмануло - через секунду по заднему стеклу что-то сильно ударило, и оно покрылось сеткой трещин, по которой потекла вниз белая пена. Под действием адреналиновой волны Татарский резко увеличил скорость. «Вот мудак, - подумал он, оглядываясь. - Правильно таких братва на квартиры ставит».

Когда он припарковался во дворе Межбанковского комитета, рядом с его машиной затормозил красный «рэйнджровер» последней модели с немыслимыми фарами над крышей и веселым рисунком на двери: восход солнца над прерией и голова индейца в уборе из перьев. «Кто это, интересно, на таких ездит?» - подумал Татарский и чуть задержался у дверцы.

Из «рэйнджровера» вылез полный и низенький мужчина в подчеркнуто буржуазном полосатом костюме, повернулся, и Татарский с изумлением узнал в нем Сашу Бло - разжиревшего, еще сильнее облысевшего, но с той же гримасой мучительного непонимания на лице.

- Саша, - сказал Татарский, - ты?

- А, Ваван, - сказал Саша Бло. - Тоже здесь? В компромате?

- Откуда ты знаешь?

- А оттуда все начинают. Чтоб руку набить. Креативный штат-то не особо большой. Все друг с другом знакомы. Так что, если я тебя раньше не видел, а теперь ты у этого подъезда паркуешься, значит, ты в отделе компромата. Да и то - недели две, не больше. Элементарно, Ватсон.

- Месяц уже, - ответил Татарский. - А ты кем работаешь?

- Я? Я завотделом русской идеи. Это во флигеле. Идеи будут - заходи.

- От меня толку мало, - ответил Татарский. - Я пробовал думать - не выходит. Ты бы поездил по окраинам, поспрашивал у мужиков.

Саша Бло недовольно наморщился.

- Да я пробовал вначале, - сказал он. - Стакан нальешь, в глаза заглянешь, а тебе в ответ: «Да разъебись ты на хуй, Мерседес козлиный». Они круче «мерседеса» ничего представить не могут... И все так деструктивно... Твоя?

Вопрос относился к машине Татарского.

- Ну, моя, - с достоинством ответил он.

- Понятно, - сказал Саша Бло, запирая дверь «рэйнджровера». - Сорок минут позора, и ты на работе. Да ты не комплексуй. Все еще впереди.

Кивнув, он вприпрыжку побежал ко входу, отмахивая на ходу пухлой засаленной папочкой. Татарский проводил его долгим взглядом, потом поглядел на заднее стекло своей машины и вынул записную книжку.

Главное зло в том, - записал он на последней странице, - что люди строят общение друг с другом на бессмысленно-отвлекающей болтовне, в которую они жадно, хитро и бесчеловечно вставляют свой анальный импульс в надежде, что для кого-то он станет оральным. Если это случается, человек приходит в оргиастическое содрогание и несколько секунд ощущает так называемое «биение жизни».

Азадовский с Морковиным сидели в просмотровом зале с самого утра. Перед входом прохаживалось несколько человек, которые болтали о политике и яростно ругали правительство. Татарский решил, что это копирайтеры политического отдела, практикующие корпоративное неделание. Их вызывали по одному, в среднем они проводили с начальством минут по десять, а вопросы, которые там решались, явно были государственного значения: Татарский понял это по несколько раз долетевшему из зала голосу Ельцина, включенному на максимальную громкость. Первый раз он недоуменно пробубнил:

- Зачем нам столько пилотов? Нам нужен один пилот, но готовый на все! Вот у меня внук на Play Station играет - я как поглядел, так сразу и понял...

Второй раз, видимо, крутили фрагмент из обращения к нации, потому что голос Ельцина был торжественным и размеренным:

- Впервые за многие десятилетия у населения России появилась возможность выбирать между сердцем и разумом...

Один проект завернули, что было ясно по лицу выходящего из зала высокого усатого мужчины с ранней сединой, который держал в руках багровый скоросшиватель с золотой надписью «Царь». Потом в зале стала играть музыка - сначала долго тренькала балалайка и кто-то громко ухал, а потом раздался высокий голос Азадовского:

- К чертовой матери! Будем с эфира снимать. По мне, так пусть лучше Лебедь. У него хоть лысины нет. Следующий.

Очередь Татарского подошла не скоро - он был последним. Полутемный зал, где ждал Азадовский, был мрачно-шикарным, но несколько архаичным, словно его оборудовали и обставили еще в тридцатые или сороковые годы. Войдя, Татарский почему-то пригнулся, трусцой добежал до первого ряда и пристроился на краю стула слева от Азадовского, который пускал дымные струи в луч видеопроектора. Азадовский пожал ему руку не глядя - он явно был не в духе. Татарский знал, в чем дело, - Морковин объяснил еще вчера.

«Опустили до трехсот, - мрачно сказал он. - За Косово. Помнишь, при коммунистах сливочного масла не хватало? А сейчас - машинного времени. Есть в истории этой страны что-то фатальное. Азадовский теперь лично все болванки смотрит. На главный рендер пускают только после письменного распоряжения, так что старайся».

Как выглядит так называемая болванка, то есть непросчитанный эскиз, Татарский увидел в первый раз. Не будь он сам автором сценария, он никогда бы не догадался, что зеленый контур, пересеченный тонкими желтыми пунктирами, - это стол, на котором разложена «монополия». Фишки были одинаковыми красными стрелками, а игральные кости - двумя синими пятнышками. В нижней части экрана парами выскакивали цифры от одного до шести, выданные генератором случайных чисел, и ходы соответствовали выпавшим очкам, - игра была смоделирована честно. Но самих игроков пока не существовало: вместо них за столом сидели скелетоны из проградуированных линий с кружками-шарнирами. Были видны только лица, составленные из грубых полигонов, - борода Салмана Радуева походила на рыжий кирпич, приделанный к нижней части лица, а Березовского можно было узнать только по сиреневым треугольникам бритых щек. Как и следовало ожидать, выигрывал Березовский.

- Да, - заговорил он, перетряхивая кости зелеными стрелками пальцев, - с «монополией» в России-матушке проблема. Купишь пару улиц, а потом выясняется, что там люди живут.

Радуев засмеялся:

- Это не только в России. Это везде. И я тебе больше скажу, Борис, люди не просто там живут, а часто еще и думают, что это их улицы.

Березовский бросил кости. У него снова выпало две шестерки.

- Не совсем так, - сказал он. - В наше время люди узнают о том, что они думают, по телевизору. Поэтому, если ты хочешь купить пару улиц и не иметь потом бледный вид, надо сначала сделать так, чтобы над ними торчала твоя телебашня.

Раздался писк, и в углу стола возникла анимационная вставка: военная рация с длинной антенной. Радуев поднес ее к головному шарниру, что-то коротко сказал по-чеченски и поставил назад.

- А я своего теледиктора продаю, - сказал он и щелчком пальца отправил фишку в центр стола. - Не люблю телевидение.

- Покупаю, - быстро отозвался Березовский. - А почему ты его не любишь?

- Там происходит слишком частое соприкосновение мочи с кожей. Как ни включаю телевизор, так сразу же моча начинает соприкасаться с кожей.

- Так ведь не с твоей кожей, Салман.

- Вот именно, - раздраженно сказал Радуев, - тогда почему они соприкасаются у меня в голове? Им что, больше негде?

Верхнюю часть лица Березовского закрыл прямоугольник с подробно просчитанной парой глаз. Они беспокойно покосились на Радуева, несколько раз моргнули, и прямоугольник исчез.

- А действительно, чья моча? - повторил Радуев таким тоном, словно эта мысль только что пришла ему в голову.

- Да брось, Салман, - примирительно сказал Березовский.

- Давай лучше ходи.

- Подожди, Борис. Я хочу узнать, чья моча и кожа соприкасаются друг с другом в моей голове, когда я смотрю твой телевизор.

- А почему он мой?

- Труба проходит по моему полю, значит, за трубу отвечаю я. Ты сам это сказал. Так? Значит, если на твоих клетках все теледикторы, ты отвечаешь за телевизор. Вот и скажи, чья моча плещется в моей голове, когда я его смотрю?

Березовский почесал подбородок.

- Моча твоя, Салман, - решительно сказал он.

- Почему?

- А чья же она может быть? Подумай сам. За твою отвагу тебя называют «человек с пулей в голове». Я думаю, что тот, кто решился бы облить тебя мочой, когда ты смотришь телевизор, прожил бы не долго.

- Правильно думаешь.

- Значит, Салман, это твоя моча.

- А как она попадает мне в голову, когда я смотрю телевизор? Поднимается вверх из мочевого пузыря?

Березовский протянул руку к костям, но Радуев закрыл их ладонью.

- Объясни, - потребовал он. - Тогда будем играть дальше.

На лбу Березовского вылез анимационный квадратик, в котором появилась глубокая морщина.

- Хорошо, - сказал он, - я попробую объяснить.

- Говори.

- Когда Аллах сотворил этот мир, - начал Березовский, быстро взглянув вверх, - он сначала его помыслил. А потом уже создал предметы. Все священные книги говорят, что в начале было слово. Что это значит на юридическом языке? На юридическом языке это значит, что в первую очередь Аллах создал понятия. Грубые предметы - это удел людей, а у Аллаха, - он опять быстро посмотрел вверх, - вместо них идеи. Так вот, Салман, когда по телевизору ты смотришь рекламу прокладок и памперсов, в голове у тебя не жидкая человеческая моча, а понятие мочи. Идея мочи соприкасается с понятием кожи. Понял?

- Круто, - сказал Радуев задумчиво. - Но я не до конца понял. В моей голове соприкасаются идея мочи и понятие кожи. Так?

- Так.

- А у Аллаха вместо вещей идеи. Так?

- Так, - сказал Березовский и нахмурился. На его иссиня-бритых скулах появились анимационные заплаты, в которых напряглись желваки.

- Значит, в моей голове происходит соприкосновение мочи Аллаха с кожей Аллаха, да будет благословенно его имя? Так?

- Наверно, можно сказать и так, - сказал Березовский, и на его лбу опять появилась вставка с морщиной. (Татарский обозначил это место в сценарии словами: «Березовский чувствует, что разговор идет не туда».)

Радуев погладил рыжий кирпич бороды.

- Истинно говорил аль-Халладж, - сказал он, - самое большое чудо - это человек, не видящий вокруг себя чудесного. Но скажи мне, почему так часто? Один раз на моей памяти моча соприкасалась с кожей семнадцать раз за один час.

- Ну, это, наверно, для отчета в «Гэллап Медиа», - снисходительно ответил Березовский. - Сначала проворовались, а потом бюджет закрывали. А что такого? Сколько времени продадим, столько раз и поставим.

Скелетон Радуева качнулся к столу.

- Подожди-подожди. Ты хочешь сказать, что сколько тебе дадут денег, столько раз моча соприкоснется с кожей?

- Ну да.

- И ты можешь решать это лично?

- Естественно, - ответил Березовский. - Я, конечно, в мелочи не вхожу, но замыкается на мне. А как?

- И ты собираешься делать это и дальше?

- Конечно, - сказал Березовский. - Это ведь у кого моча соприкасается с кожей. А у кого деньги со счетом.

Скелетон Радуева закрыла вставка с довольно грубо прорисованным туловищем в иорданской военной форме. Он сунул руку за спинку стула, вытащил оттуда «калашников» и навел его в лицо компаньону.

- Ты что, Салманчик? - тихо спросил Березовский, рефлекторно поднимая руки.

- Ты говоришь, что Аллах вначале сотворил понятия, - сказал Радуев, - так вот, по всем понятиям человек, который за деньги готов брызгать мочой на кожу Аллаха, не должен поганить эту землю.

Вставка с иорданским туловищем исчезла, на экран вернулись тонкие линии скелетона, а «калашников» превратился в покачивающийся пунктир. Верхняя часть головы Березовского, в которую уперся этот пунктир, скрылась за анимационной заплатой с мохнатым сократовским лбом, покрывшимся за секунду крупными каплями пота.

- Спокойно, Салманчик, спокойно, - сказал Березовский. - Два человека с пулей в голове за одним столом - это будет перебор. Не волнуйся.

- Как не волнуйся? Каждую каплю мочи, которую ты уронил на Аллаха за деньги, ты будешь смывать ведром своей крови, я тебе отвечаю.

В сощуренных глазах Березовского отразилась бешено работающая мысль. В сценарии так и было написано - «бешено работающая мысль», и Татарский даже не представлял, какая технология помогла аниматорам достичь настолько буквальной точности.

- Слушай, - сказал Березовский, - мне сейчас тревожно станет. Башка у меня, конечно, не бронированная, базара нет. Но ведь и у тебя тоже, как ты хорошо знаешь. А здесь везде моя пехота... Ага... Вот чего тебе по рации сказали.

Радуев засмеялся:

- В журнале «Форбс» написали, что ты все схватываешь на лету. Но каждый человек, который все схватывает на лету, пишет дальше «Форбс», должен быть готов к тому, что когда-нибудь на лету схватят его самого. Отдыхает твоя пехота.

- Выписываешь «Форбс»?

- А то. Чечня теперь часть Европы.

- Так если ты такой культурный, чего ты ствол хватаешь? - сказал Березовский с раздражением.

- Давай как два европейца перетрем, без этих волчьих понтов.

- Ну давай.

- Вот ты сказал, что каждую каплю мочи я буду смывать ведром крови.

- Сказал, - с достоинством подтвердил Радуев. - И повторю.

- Но ведь мочу нельзя отмыть кровью. Это тебе не «Тайд». (Татарскому пришло в голову, что фраза «Мочу нельзя отмыть кровью» - прекрасный слоган для общенациональной рекламы «Тайда», но он постеснялся доставать записную книжку при Азадовском.)

- Это верно, - согласился Радуев.

- И потом, ты согласен, что ничего в мире не происходит без воли Аллаха?

- Согласен.

- Так, едем дальше. Неужели ты думаешь, что я смог бы... смог бы... ну, смог бы сделать то, что сделал, если бы на это не было воли Аллаха?

- Нет.

- Едем еще дальше, - уверенно продолжал Березовский. - Попробуй посмотреть на вещи так: я просто орудие в руках Аллаха, а что и почему делает Аллах, уразуметь нельзя. И потом, если бы не воля Аллаха, я не собрал бы все телебашни и теледикторов на своих трех клетках. Так?

- Так.

- Еще базары есть?

Радуев ткнул Березовского стволом в лоб.

- Есть, - сказал он. - Мы поедем еще дальше. Я тебе скажу, как говорят у нас в селе старые люди. По замыслу Аллаха, этот мир должен быть подобен тающей во рту малине. А люди вроде тебя из-за своей алчности превратили его в мочу, соприкасающуюся с кожей. Может быть, воля Аллаха была и на то, чтобы в мир пришли такие люди, как ты. Но Аллах милостив, поэтому его воля есть и на то, чтобы грохнуть людей, из-за которых жизнь не кажется малиной. А после разговора с тобой она кажется мне не малиной, а мочой, которая разъела мне весь мозг, понял, нет? Поэтому оптимальным решением для тебя будет помолиться.

Березовский вздохнул.

- Я вижу, ты хорошо подготовился к беседе. Ну, ладно. Допустим, я сделал ошибку. Как я могу ее загладить?

- Загладить? Загладить такое оскорбление? Не знаю. Нужно сделать какое-нибудь богоугодное дело.

- Какое, например?

- Не знаю, - повторил Радуев. - Построить мечеть. Или медресе. Но это должна быть очень большая мечеть. Такая, чтобы в ней можно было отмолить грех, который я совершил, сев за стол с человеком, брызжущим мочой на кожу Неизъяснимого.

- Ясно, - сказал Березовский, чуть опуская руки. - А если конкретно, насколько большая?

- Думаю, первый взнос - миллионов десять.

- А не много?

- Я не знаю, много это или нет, - рассудительно сказал Радуев, огладив бороду рукой, - потому что категории «много» и «мало» мы познаем в сравнении. Но ты, может быть, заметил стадо козлов, когда подъезжал к моему штабу?

- Заметил. А какая связь?

- Пока эти двадцать миллионов не придут на мой счет в Исламский банк, тебя будут каждый час семнадцать раз окунать в бочку с козлиной мочой, и она будет соприкасаться с твоей кожей, и ты будешь думать, много это или мало - семнадцать раз в час.

- Эй-эй-эй, - сказал Березовский, опуская руки. - Ты что? Только что было десять миллионов.

- Ты про перхоть забыл.

- Послушай, Салманчик, так дела не делают.

- Ты хочешь заплатить еще десять за запах пота? - спросил Радуев и тряхнул автоматом. - Хочешь?

- Нет, Салман, - устало сказал Березовский. - За запах пота я платить не хочу. Кстати, кто это нас снимает на скрытую камеру?

- Какую камеру?

- А что это за портфель на подоконнике? - Березовский ткнул пальцем в экран.

- Ах ты, шайтан, - пробормотал Радуев и поднял автомат.

По экрану прошел белый зигзаг, все затянула серая рябь, и в зале зажегся свет.

Азадовский крякнул и переглянулся с Морковиным.

- Ну как? - робко спросил Татарский.

- Скажи мне, ты где работаешь? - брезгливо спросил Азадовский. - В пи-ар отделе «Логоваза»? Или у меня в группе компромата?

- В группе компромата, - ответил Татарский.

- Какое у тебя было задание? Сценарий переговоров Радуева с Березовским, где Березовский передает чеченским террористам двадцать миллионов долларов. А ты что написал? Он что, передает? Он у тебя мечеть строит! Спасибо, что не Храм Христа Спасителя. Если бы не мы сами этого Березовского делали, я бы решил, что ты у него зарплату получаешь. А Радуев? Он у тебя вообще какой-то профессор богословия! Читает журналы, про которые даже я не слышал.

- Но ведь должна же быть логика развития сюжета...

- Мне нужна не логика, а компромат. А это не компромат, а говно. Понял?

- Понял, - потупившись, ответил Татарский.

Азадовский несколько смягчился.

- Вообще-то, - сообщил он, - здравое зерно есть. Первый плюс - вызывает ненависть к телевидению. Хочется его смотреть и ненавидеть, смотреть и ненавидеть. Второй плюс - «монополия». Это ты сам придумал?

- Сам, - приободрился Татарский.

- Это удача. Террорист и олигарх делят народное добро за игорным столом... Ботва от злобы просто взвоет.

- А не слишком ли... - вмешался Морковин, но Азадовский перебил:

- Нет. Главное, чтоб у людей мозги были заняты и эмоции выгорали. Так что эта телега насчет «монополии» ничего. Она нам рейтинг новостей минимум на пять процентов поднимет. Значит, минуту в прайм-тайм...

Азадовский вытащил из кармана калькулятор и стал что-то подсчитывать.

- ...поднимет тысяч на девять, - досчитав, сказал он. - И что у нас будет за час? Множим на семнадцать... Нормально. Так и сделаем. Короче, пускай они играют в «монополию», а режиссеру скажешь перебить монтажом: очереди в сберкассы, шахтеры, старушки, дети голодные, солдатики раненые. Все дела. Только ты про теледикторов убери, а то в ответ надо будет вой поднимать. Лучше сделай в их «монополии» такую фишку - телевизионно-бурильную установку. И пусть Березовский говорит, что он хочет таких вышек всюду понастроить, чтобы снизу нефть прокачивали, а сверху - рекламу. И монтаж - Шаболовская телебашня с буром. Как тебе?

- Гениально, - с готовностью сказал Татарский.

- А тебе? - спросил Азадовский у Морковина.

- Присоединяюсь на все сто.

- А вы думали. Я один тут вас всех заменить могу... Значит, диагноз такой. Ты, Морковин, дай ему в усиление этого нового, который по еде. Толковый паренек. Радуева в целом так и оставляем, только сделайте ему феску вместо этой кепки, надоела уже. Заодно на Турцию намекнем. И потом, давно спросить хочу, что это за халтура? Почему он все время в черных очках? Что, глаза просчитать долго?

- Долго, - сказал Морковин. - Радуев у нас все время в новостях, а в очках на двадцать процентов быстрее. Убираем всю мимику.

Азадовский чуть помрачнел.

- С частотой, даст Бог, решим. А по Березовскому чичирок добавить, понял?

- Понял.

- И прямо сейчас, материал срочный.

- Сделаем, - ответил Морковин. - Досмотрим, и сразу ко мне.

- Чего у нас следующее?

- Теперь ролики по телевизорам. Новый тип.

Татарский приподнялся со стула, собираясь выйти, но Морковин рукой остановил его.

- Давай, - махнул рукой Азадовский. - Еще есть минут двадцать.

Свет снова погас. С экрана заулыбалась миловидная маленькая японка в кимоно. Отвесив поклон, она сказала с заметным акцентом:

- Сейчас перед вами выступит Йохохори-сан. Йохохори-сан - старейший сотрудник фирмы «Панасоник», поэтому ему и доверена такая честь. Из-за ран, полученных во время войны, он страдает нарушениями речи. Пожалуйста, добрые телезрители, простите ему эти недостатки.

Девушка отошла в сторону. В кадре оказался круглый зал со стенами, выкрашенными в белый цвет. В центре зала стоял длинный кованый сундук, на котором неподвижно сидели двенадцать фигур в белых саванах. Перед ними появился плотный седой японец с открытой бутылкой рома в руке. Он был в пиджаке, но отчего-то перепоясан мечом. Отхлебнув из бутылки, он щелкнул пальцами, и фигуры в саванах, соскочив с сундука, разбежались в стороны. Сундук раскрылся, и из его глубин поднялся черный телевизор обтекаемых форм, похожий на вырванный глаз огромного чудовища, - такое сравнение пришло Татарскому в голову из-за того, что крышка сундука была обита изнутри алым бархатом.

- «Панасоник» представляет революционное изобретение в мире телевидения, - слегка заикаясь, выговорил японец. - Первый в мире телевизор с голосовым управлением на всех языках планеты, включая русский. «Панасорд ви-ту»!

На экране появилась надпись «Panasword V-2».

Японец с напряженным недружелюбием посмотрел в глаза зрителю и вдруг выхватил из ножен меч.

- Меч, выкованный в Японии! - прокричал он, приставив острие прямо к линзам камеры. - Меч, которым перережет себе горло выродившийся мир! Да здравствует император!

По экрану заметались люди в саванах - мистера Йохохори куда-то поволокли, побледневшая девушка в кимоно стала бить извиняющиеся поклоны, и на всем этом безобразии нарисовался логотип «Панасоника». Низкий голос произнес: «Панасоник. Япона мать!»

Татарский услышал трель телефона.

- Але, - сказал в темноте голос Азадовского. - Чего? Лечу!

Встав, Азадовский заслонил собой часть экрана.

- Ух, - сказал он, - кажется, Ростропович сегодня орден получит. Сейчас из Америки звонить будут. Я им вчера факс послал, что демократия в опасности, просил частоту на двести мегагерц поднять. Вроде доперло до людей, что одно дело делаем.

Татарскому вдруг показалось, что тень Азадовского на экране не настоящая, а элемент видеозаписи, силуэт вроде тех, что бывают в пиратских копиях, снятых камерой прямо с экрана. Для Татарского эти черные тени уходящих из зала зрителей, которых хозяева подпольных видеоточек называли бегунками, служили своеобразным индикатором качества: под действием вытесняющего вау-фактора с хорошего фильма уходило больше народа, чем с плохого, поэтому он обычно просил оставлять ему «фильмы с бегунками». Но сейчас он почти испугался, подумав, что, если бегунком вдруг оказывается человек, который только что сидел рядом, это вполне могло означать, что и сам ты точно такой же бегунок. Чувство было сложное, глубокое и новое, но Татарский не успел в нем разобраться: напевая какое-то смутное танго, Азадовский добрел до края экрана и исчез.

Следующий ролик начался в более традиционной манере. Перед большим камином, горевшим в странной зеркальной стене, сидела семья - отец, мать, дочка с киской и бабушка с недовязанным чулком. Они глядели в пылающий за решеткой огонь, делая быстрые и немного карикатурные движения - бабушка вязала, мать объедала по бокам кусок пиццы, девочка гладила киску, а отец прихлебывал пиво. Камера проехала вокруг них и прошла сквозь зеркальную стену. С другой стороны стена оказалась прозрачной, когда камера закончила движение, на семью наложилось каминное пламя и решетка. Яростно и грозно заиграл орган, камера отъехала назад, и прозрачная стена превратилась в плоский экран телевизора со стереодинамиками по бокам и игривой надписью «Tofetissimo» на черном корпусе. На экране телевизора пылал огонь, в котором быстро-быстро дергались четыре черных тела за решеткой. Орган стих, и раздался вкрадчивый голос диктора:

- Вы думаете, что за абсолютно плоским стеклом трубки «Блэк Тринитрон» вакуум? Нет! Там горит огонь, который согреет ваше сердце! «Сони Тофетиссимо». It's a Sin. (Это грех (англ.).)

Татарский мало что понял в увиденном, только подумал, что коэффициент вовлечения можно было бы сильно увеличить, заменив чисто английский слоган на смешанный: «It's а Сон». Еще он почему-то вспомнил, что была такая вьетнамская деревня Сонгми, ставшая культовой после американского авианалета.

- Что это такое? - спросил он, когда зажегся свет. - На рекламу не очень похоже.

Морковин довольно улыбнулся.

- Вот то-то и оно, что не похоже, - сказал он. - Если по науке, то это новая рекламная технология, отражающая реакцию рыночных механизмов на сгущающееся человеческое отвращение к рыночным механизмам. Короче, у зрителя должно постепенно возникать чувство, что где-то в мире - скажем, в солнечной Калифорнии - есть последний оазис не стесненной мыслью о деньгах свободы, где и делают такую рекламу. Она глубоко антирыночна по форме и поэтому обещает быть крайне рыночной по содержанию...

Он оглянулся по сторонам, чтобы убедиться, что в зале больше никого нет, и перешел на шепот:

- К делу. Здесь вроде не прослушивают, но говори на всякий случай тихо. Молодец, все отлично. Как по нотам. Вот твоя доля.

В его руке появились три конверта - один пухлый и желтый, два других потоньше.

- Прячь быстрее. Здесь двадцать от Березовского, десять от Радуева и еще две от ваххабитов. От них самый толстый, потому что мелкими купюрами. Собирали по аулам.

Татарский сглотнул, взял конверты и быстро распихал их по внутренним карманам куртки.

- Азадовский не просек, как ты думаешь? - прошептал он. Морковин отрицательно помотал головой.

- Слушай, - зашептал Татарский, еще раз оглядевшись, - а как так может быть? Насчет ваххабитов я еще понимаю. Но ведь Березовского нет, и Радуева тоже нет. Вернее, они есть, но ведь это просто нолики и единички, нолики и единички. Как же это от них бабки могут прийти?

Морковин развел руками.

- Сам до конца не понимаю, - прошептал он в ответ. - Может, какие-то люди заинтересованы. Работают в каких-то там структурах, вот и корректируют имидж. Наверно, если разобраться, все в конечном счете на нас самих и замкнется. Только зачем разбираться? Ты где еще тридцать штук зараз заработаешь? Нигде. Так что не бери в голову. Про этот мир вообще никто ничего по-настоящему не понимает.

В зал заглянул киномеханик:

- Мужики, вы долго сидеть будете?

- Говорим про клипы, - шепнул Морковин.

Татарский прочистил горло.

- Если я правильно понял разницу, - сказал он ненатурально громким голосом, - то обычная реклама и та, что мы видели, - это как поп-музыка и альтернативная?

- Именно, - так же громко ответил Морковин, поднимаясь с места и глядя на часы. - Только что это такое - альтернативная музыка? Какой музыкант альтернативный, а какой - попсовый? Как ты это определяешь?

- Не знаю, - ответил Татарский. - По ощущению.

Они прошли мимо застрявшего в дверях киномеханика и направились к лифтам.

- Есть четкая дефиниция, - сказал Морковин назидательно. - Альтернативная музыка - это такая музыка, коммерческой эссенцией которой является ее предельно антикоммерческая направленность. Так сказать, антипопсовость. Поэтому, чтобы правильно просечь фишку, альтернативный музыкант должен прежде всего быть очень хорошим поп-коммерсантом, а хорошие коммерсанты в музыкальный бизнес идут редко. То есть идут, конечно, но не исполнителями, а управляющими... Все, расслабься. У тебя текст с собой?

Татарский кивнул.

- Пойдем ко мне. Дадим тебе соавтора, как Азадовский велел. А соавтору я штуки три суну, чтобы сценарий не испортил.

Татарский никогда еще не поднимался на седьмой этаж, где работал Морковин. Коридор, в который они вышли из лифта, выглядел скучно и напоминал о канцелярии советских времен - пол был покрыт обшарпанным паркетом, а двери обиты звукоизоляцией под черным дерматином. На каждой двери, правда, была изящная металлическая табличка с маркировкой, состоявшей из цифр и букв. Букв было всего три - «А», «О» и «В», но они встречались в разных комбинациях. Морковин остановился возле двери с табличкой «1 - А-В» и набрал код на цифровом замке.

Кабинет Морковина впечатлял размерами и убранством. Один только письменный стол явно стоил в несколько раз больше, чем «мерседес» Татарского. Этот шедевр мебельного искусства был почти пуст - на нем лежала папка с бумагами и стояли два телефона без циферблатов, красный и белый. Еще на нем помещалось какое-то странное устройство - небольшая металлическая коробка со стеклянной панелью сверху. Над столом висела большая картина, которая сначала показалась Татарскому гибридом соцреалистического пейзажа с дзенской каллиграфией. Она изображала угол тенистого сада, где поверх кустов шиповника, вырисованных с фотографической точностью, был небрежно намалеван сложный иероглиф, покрытый одинаковыми зелеными кружками.

- Что это такое?

- Президент на прогулке, - сказал Морковин.

- Азадовский подарил для государственного настроя. Вон, видишь, на скелетоне галстук? И еще значок какой-то - он прямо на фоне цветка, так что приглядеться надо. Но это уже фантазия художника.

Оторвавшись от картины, Татарский заметил, что они с Морковиным в кабинете не одни. На другом конце просторной комнаты помещалась стойка с тремя плоскими мониторами и эргономическими клавишными досками, провода от которых уходили в обитую пробкой стену. За одним из мониторов сидел паренек с пони-тэйлом и неторопливыми движениями руки пас мышку на скудном сером коврике. Уши парня были проткнуты не меньше чем десятью мелкими серьгами, и еще две проходили через левую ноздрю. Вспомнив совет Морковина колоть себя чем-нибудь острым при появлении мысли об отсутствии какой-либо опоры у всеобщего порядка вещей, Татарский решил, что дело тут не в чрезмерном увлечении пирсингом, а в том, что из-за близости к техническому эпицентру происходящего парень с пони-тэйлом просто ни на секунду не вынимает из себя булавок.

Сев за стол, Морковин поднял трубку белого телефона и отдал короткое распоряжение.

- Сейчас твой соавтор подойдет, - сказал он Татарскому. - Ты здесь еще не был? Вот эти терминалы идут на главный рендер. А этот юноша - наш главный дизайнер Семен Велин. Ощущаешь ответственность?

Татарский несмело подошел к парню за компьютером и поглядел на экран, где дрожала тонкая сетка синих линий. Линии соединялись в подобие проволочного каркаса двух ладоней, сложенных домиком, так, что соприкасались только их средние пальцы. Они медленно вращались вокруг невидимой вертикальной оси. Чем-то неуловимым картинка напоминала кадр из малобюджетного фантастического фильма восьмидесятых годов. Парень с пони-тэйлом двинул мышь по коврику, потыкал стрелкой курсора в колонки меню, возникшие в верхней части экрана, и наклон рук изменился.

- Я ведь говорил, сразу надо было золотое сечение забить, - сказал он, поворачиваясь к Морковину.

- Ты про что? - спросил Морковин.

- Про угол между ладонями. Надо было его сделать таким же, как в египетских пирамидах. У зрителя будет возникать безотчетное ощущение гармонии, мира и счастья.

- Чего ты с этим старьем возишься? - спросил Морковин.

- Идея хорошая была насчет крыши. Все равно вернемся.

- Ладно, - согласился Морковин, - забивай свое золотое. Пусть ботва расслабится. Только в сопроводительных документах про это не пиши.

- Почему?

- Потому, - сказал Морковин. - Мы-то с тобой знаем, что такое золотое сечение. А в бухгалтерии, - он кивнул головой вверх, - могут смету не утвердить. Решат, что, раз золотое, дорого. На Черномырдине сейчас экономят.

- Понял, - сказал парень. - Я тогда просто углы заложу. Позвони, чтоб корневую открыли.

Морковин подтянул к себе красный телефон.

- Алла? Это Морковин из анально-вытесняющего. Открой корневую директорию на пятый терминал. У нас там косметический ремонт. Хорошо...

Он положил ладонь на прозрачную панель странного прибора, и по стеклу прошла полоса яркого света.

- Есть, - сказал Морковин. - Подожди, Алла, у тебя Семен что-то спросить хочет.

Парень в белом халате перехватил трубку:

- Аллочка, привет! Посмотри уж заодно, какая у Черномырдина волосатость? Чего? Нет, в том-то и дело - мне для полиграфии. Хочу сразу цветопробы сделать. Так, пишу - тридцать два эйч-пи-ай, курчавость ноль три. Доступ дала? Тогда все.

- Слушай, - тихо спросил Татарский, когда Семен вернулся за свой терминал, - а что это значит - «из анально-вытесняющего»?

- Так наш отдел называется. - А почему такое название странное?

- Ну, это общая теория выборов, - наморщился Морковин. - Короче, всегда должно быть три вау-кандидата - оральный, анальный и вытесняющий. Только ты меня не спрашивай, что это значит, у тебя допуска пока нет. Да я и сам плохо помню. Могу только сказать, что в нормальных странах обходятся оральным и анальным, потому что вытеснение завершено, а у нас все только начинается и вытесняющий нужен. Мы на него кладем пятнадцать процентов в первом туре. Если тебе интересно, могу допуск выписать. Зайдешь к Марлену в отдел народной души, он тебе объяснит.

- Ладно, - сказал Татарский, - Бог с ним.

- Правильно. На фиг тебе надо мозги размножать за такую зарплату. Чем меньше знаешь, тем легче дышишь.

- Точно, - сказал Татарский, отметив про себя, что, если «Давидофф» начнет выпускать брэнд «ultra lights», лучше слогана не найти.

Морковин раскрыл папку и вооружился карандашом. Из деликатности Татарский отошел к стене и стал изучать пришпиленные к ней кнопками бумаги и картинки - их было множество. Сначала его внимание привлек большой плакат с Антонио Бандерасом в голливудском шедевре «Степан Бандера». Бандерас, романтически небритый, с футляром от огромной бандуры в руке, стоял на окраине условной Жмеринки и грустно смотрел на разбитую «тридцатьчетверку» в крапивно-подсолнуховом чаппарале. С первого взгляда на толпу вислоусых селян в расшитых петушками пончо, которые жмурились на красно-желтое фотографическое солнце, делалось ясно, что фильм снимали в Мексике. Плакат был не настоящим - это был коллаж. Неизвестный шутник аккуратно подмонтировал жопастую пару девичьих ног в темных колготках к торсу Бандераса в тяжелом кожаном жупане. Под изображением был слоган:

San-Pelegrino
Эту связь не разорвет ничто

Прямо на плакат скотчем был приклеен факс на бланке компании «Янг энд Рубикам». Он был коротким:

Серега! Перетер. Окончательная коррекция брэнд-эссенций на два квартала:

Чубайс - отвага на пожаре / зеленые в банке

Лебедь - правда в камуфляже / порядок в бабочке

Явлинский - think different / think doomsday (Думай иначе/думай о конце света (англ.).) (Apple не возражает)

Ельцин - стабильность в коме / демократия в гробу

Hi there (Привет (англ.).),

Эдик.

- Для Чубайса слабовато они придумали, - сказал Татарский, поворачиваясь к Морковину, - а коммунисты где?

- Их в оральном отделе сочиняют, - ответил Морковин. - И слава Богу. Я бы за две зарплаты не стал.

- А там что, больше платят?

- Так же. А есть ребята, которые у них за бесплатно вкалывать готовы. Одного, кстати, сейчас увидишь.

Рядом с Бандерасом висела сделанная на цветном принтере открытка с золотым двуглавым орлом, сжимающим в одной когтистой лапе «калашников», а в другой - пачку «Мальборо». Под лапами орла была золотая надпись:

Santa Barbara Forever.

(Санта-Барбара навсегда (англ.).)

Отдел русской идеи поздравляет коллег
с днем Cвятой Варвары!

Справа от открытки висел еще один рекламный плакат - Ельцин, склонившийся над шахматной доской с еще не пришедшими в движение фигурами. Смотрел он на нее почему-то сбоку (видимо, мизансцена подчеркивала его роль верховного арбитра), а вместо белого и черного королей стояли маленькие бутылочки с надписями «Обычное виски» и «Black Label». Подпись гласила:

BLack Label
Мощнейшая рокировка!

В дверь постучали. Татарский повернулся и замер. Такое количество встреч со старыми знакомыми за один день казалось неправдоподобным - в кабинет вошел Малюта, копирайтер-антисемит, с которым они работали когда-то в агентстве Ханина. Он был одет в турецкую косоворотку, перехваченную солдатским ремнем, на котором висела целая батарея оргтехники: сотовый телефон, пейджер, зажигалка «Зиппо» в кожаном футляре и шило в узких черных ножнах.

- Малюта! Чего ты здесь делаешь?

Малюта, однако, не проявил удивления.

- Я здесь всему кагалу имидж-меню сочиняю, - ответил он. - Про квасок ядреный с хренком слышал? Или про блины с тешкой? Это все мои хиты. Еще в оральном отделе работаю на полставки. А ты по компромату?

Татарский промолчал.

- Знакомы? - с любопытством спросил Морковин. - Ну да, у Ханина вместе сидели. Значит, без проблем сработаетесь.

- Работать я один предпочитаю, - сухо сказал Малюта. - Чего делать-то надо?

- Азадовский просил, чтобы ты проект доработал. По Березовскому с Радуевым. Радуева не трогать, а вот по Березовскому надо чичирок добавить. Я тебе вечерком позвоню, дам кое-какие инструкции. Сделаешь?

- По Березовскому-то? - спросил Малюта. - Чичирок? Это да. Когда нужно?

- Вчера, как всегда.

- А где исходник?

Морковин посмотрел на Татарского. Тот пожал плечами и протянул Малюте папочку с распечаткой сценария.

- Ты с автором не хочешь поговорить? - спросил Морковин. - Чтоб он тебя в курс ввел?

- Сам по тексту разберусь. Завтра в десять будет готово.

- Ну, как знаешь.

Когда Малюта вышел, Морковин сказал:

- Не очень он тебя любит.

- Да ерунда, - сказал Татарский. - Поспорили как-то о геополитике. Слушай, а кто будет вышки менять? На бурильно-телевизионные?

- Вот черт, забыл. Хорошо, что напомнил, - я ему вечером объясню. Ты, кстати, с ним помирись. Сам знаешь, что у нас сейчас с тактовой частотой, а Леня ему все равно одного 3-D генерала выделил. Говорит, эфир оживляет. Так что кадр он перспективный, а какая завтра коррекция придет и откуда, никто не знает. Может, он вместо меня завотделом будет, тогда...

Морковин не договорил. Дверь распахнулась, и в комнату ворвался Азадовский. Следом за ним вошли двое охранников со «скорпионами» на ремнях. Лицо Азадовского было белым от ярости, а пальцы быстро сжимались и разжимались с такой силой, что Татарский вспомнил когти орла с поздравительной открытки. Таким Татарский никогда его не видел.

- Кто Лебедя последний раз сводил? - закричал Азадовский от дверей.

- Как обычно, - испуганно ответил Морковин, - Семен. А что случилось?

Азадовский повернулся к парню с пони-тэйлом.

- Ты? - спросил он. - Это ты сделал?

- Что? - спросил Семен.

- Ты Лебедю сигареты заменил? С «Кэмела» на «Житан»?

- Я, - сказал Семен, - а что такое? Я просто подумал, что так будет актуальнее. Мы же его собирались с Аленом Делоном монтировать.

- Увести, - скомандовал Азадовский.

- Подождите, подождите, - испуганно выставил перед собой руки Семен, - я объясню...

Но охранники уже волокли его в коридор. Азадовский повернулся к Морковину и несколько секунд сверлил его глазами.

- Я ничего не знал, - сказал Морковин, - клянусь.

- А кто про это знать должен? Я? А ты знаешь, откуда мне сейчас звонили? Из «Джей-Ар Рейнольдс тобакко», которые нам «Кэмел» у Лебедя на два года вперед проплатили. И знаешь, что они сказали? Что они нас через своего конгрессмена на пятьдесят мегагерц опускают. И опустят еще на пятьдесят, если Лебедь в следующем эфире опять с «Житаном» будет. Я не знаю, сколько этот Семен наварил на черном пи-аре, но потеряем мы много, очень. Мы что, блядь, в двадцать первый век на ста мегагерцах въехать хотим? Когда следующий эфир с Лебедем?

- Завтра. Интервью о русской идее. Уже все досчитано.

- Ты материал смотрел?

Морковин схватился за голову.

- Смотрел, - ответил он. - Ах ты... Точно. У него там «Житан». Я заметил, но решил, что это сверху утверждено. Ты же знаешь, я эти вопросы не решаю. Я и подумать не мог.

- Где у него сигареты? На столе?

- Если бы. Он пачкой все интервью машет.

- Пересчитать успеем?

- Целиком - нет.

- А текстуры поменять на пачке?

- Тоже нет. У «Житана» габариты другие. А пачка все время перед камерой.

- Что будем делать?

Азадовский остановил взгляд на Татарском, словно только что его заметив. Татарский прокашлялся.

- А может быть, - сказал он робко, - добавить пэтч с пачкой «Кэмела» на столе? Это ведь просто.

- И что же, он будет одной пачкой в воздухе махать, а другая перед ним лежать будет? Бред.

- А руку, - продолжал Татарский, повинуясь внезапной волне вдохновения, - в гипс закатать. Так, чтобы пачка ушла.

- В гипс? - задумчиво переспросил Азадовский. - А что скажем?

- Покушение, - сказал Морковин.

- Чего, в руку попали? - Нет, - сказал Татарский. - Пытались взорвать в машине.

- А что ж он, про покушение в интервью ничего не скажет? - спросил Морковин.

Азадовский секунду думал.

- Это как раз нормально. Непоколебимый такой чувачок... - Он потряс кулаком в воздухе. - Даже не обмолвился. Солдат. Про покушение дадим в новостях. А в пэтч на столе вставляем не пачку «Кэмела», а целый блок. Пусть эти гады подавятся.

- Что в новостях будем давать?

- По минимуму. Чеченский след, исламский фактор, ведется расследование и так далее. На чем Лебедь по легенде ездит? На старом «мерседесе»? Сейчас посылай съемочную группу за город, возьми наряд ментов, найдите старый «мерседес», взорвите и снимите. К десяти должно быть в эфире. Скажете, что генерал сразу уехал по делам и работает по графику. Да, и чтобы на месте преступления феску нашли, типа как у Радуева будет. Мысль ясна?

- Гениально, - сказал Морковин. - Нет, правда гениально.

Азадовский криво улыбнулся - эта улыбка была больше похожа на нервную судорогу.

- А где мы старый «мерседес» найдем? - спросил Морковин. - У нас же все новые.

- Кто-то у нас на таком ездит, - сказал Азадовский, - я на парковке видел.

Морковин поднял глаза на Татарского.

- Ды... Ды... - пробормотал Татарский, но Морковин отрицательно покачал головой.

- Нет, - сказал он, - даже не думай. Давай ключи.

Татарский вынул из кармана ключи от машины и покорно положил их в ладонь Морковина.

- Там чехлы новые, - сказал он жалобно, - может, я сниму?

- Да ты че, охуел? - взорвался Азадовский. - Если нас еще на пятьдесят мегагерц опустят, нам что, опять правительство распускать и Думу разгонять? Какие чехлы? О чем ты думаешь?

У него в кармане запищал телефон.

- Але, - сказал он, поднося трубку к уху. - Как? Я скажу, что с ним делать. Сейчас за город съемочная группа поедет - взорванную машину снимать. Возьмете этого козла, посадите на место шофера и взорвете. Чтоб кровь была и лоскуты, их заснимете. Другим урок будет насчет черного пи-ара... Как? Ты ему скажи, что важнее того, что с ним сейчас будет, ничего в мире нет. Чтобы он не отвлекался на мелочи. И не считал, что сказать мне что-то может, чего я сам не знаю.

Сложив телефон, Азадовский кинул его в карман, несколько раз глубоко вздохнул и взялся за сердце.

- Болит, - пожаловался он. - Вы что, гады, хотите, чтобы у меня инфаркт был в тридцать лет? По-моему, в этом комитете один я не ворую. Всем живо за работу. А я пойду в Штаты звонить. Может, отмажемся.

Когда Азадовский вышел, Морковин значительно поглядел Татарскому в глаза, вытащил из кармана маленькую жестяную коробочку и высыпал на стол горку белого порошка.

- Давай, - сказал он, - присоединяйся.

Когда процедура была закончена, Морковин намусолил палец, собрал оставшиеся на столе белые крупинки и слизнул их.

- А ты спрашивал - да как это, да на что все опирается, да кем все управляется, - сказал он. - Я ж говорю, тут только о том и думаешь, чтобы жопу свою уберечь и дело сделать. На другие мысли времени не остается. Кстати, ты вот что: деньги в карман переложи, а конвертики эти, в которых они пришли, спусти прямо сейчас в унитаз. На всякий случай. Туалет по коридору налево...

Запершись в кабинке, Татарский распихал пачки банкнот по карманам - он никогда еще не видел такой кучи денег одновременно. Разорвав конверты на мелкие клочки, он бросил обрывки в унитаз. Из одного конверта выпала записка - поймав ее в воздухе, Татарский прочитал:

Ребята! Спасибо вам огромное, что иногда позволяете жить параллельной жизнью. Без этого настоящая была бы настолько мерзка!

Удачи в делах,
Б. Б.

Текст был отпечатан на лазерном принтере, а подпись была синим факсимильным отпечатком. «Опять Морковин шуткует, - подумал Татарский. - А может, и не Морковин...»

Перекрестившись, он сильно ущипнул себя за ляжку и спустил воду.