Пелевин Виктор. «GENERATION П»

Когда с Татарского сняли повязку, он уже совершенно замерз. Особенно холодно было босым ступням на каменном полу. Открыв глаза, он увидел, что стоит в дверях просторного помещения, похожего на фойе кинотеатра, где, судя по всему, происходит нечто вроде фуршета. Он сразу заметил одну странность - в облицованных желтым камнем стенах не было ни одного окна, зато одна из стен была зеркальной, из-за чего освещенный яркими галогенными лампами зал казался значительно больше, чем был на самом деле. Собравшиеся в зале люди тихо переговаривались и разглядывали листы с машинописным текстом, развешанные по стенам. Несмотря на то что Татарский стоял в дверях совершенно голый, собравшиеся не обратили на него особого внимания - разве что равнодушно поглядели двое или трое. Татарский много раз видел по телевизору практически всех, кто находился в зале, но лично не знал никого, кроме Фарсука Сейфуль-Фарсейкина, стоявшего у стены с бокалом в руке. Еще он заметил секретаршу Азадовского Аллу, занятую разговором с двумя пожилыми плейбоями, - из-за распущенных белесых волос она походила на немного грешную медузу. Татарскому показалось, что где-то в толпе мелькнул клетчатый пиджак Морковина, но он сразу же потерял его из виду.

- Иду-иду, - долетел голос Азадовского, и он появился из прохода в какое-то внутреннее помещение. - Прибыл? Чего у дверей стоишь? Заходи, не съедим.

Татарский пошел ему навстречу. От Азадовского попахивало винцом, в галогенном свете его лицо выглядело усталым.

- Где мы? - спросил Татарский.

- Примерно сто метров под землей, район Останкинского пруда. Ты извини за повязочку и все дела - просто перед ритуалом так положено. Традиции, мать их. Боишься?

Татарский кивнул, и Азадовский довольно засмеялся.

- Плюнь, - сказал он. - Это все туфта. Ты пока прогуляйся, посмотри новую коллекцию. Два дня как развесили. А у меня тут пара важных терок.

Он поднял руку и щелчком пальцев подозвал секретаршу.

- Вот Алла тебе и расскажет. Это Ваван Татарский. Знакомы? Покажи ему тут все, ладно?

Татарский остался в обществе секретарши.

- Откуда начнем осмотр? - спросила она с улыбкой.

- Отсюда и начнем, - сказал Татарский. - А где коллекция?

- Так вот она, - сказала секретарша, кивая на стену. - Это испанское собрание. Кого вы больше любите из великих испанцев?

- Это... - сказал Татарский, напряженно вспоминая подходящую фамилию, - Веласкеса.

- Я тоже без ума от старика, - сказала секретарша и посмотрела на него холодным зеленым глазом. - Я бы сказала, что это Сервантес кисти.

Она аккуратно взяла Татарского за локоть и, касаясь его голой ноги высоким бедром, повела к ближайшему листу бумаги на стене. Татарский увидел на нем пару абзацев текста и синюю печать. Секретарша близоруко нагнулась к листу, чтобы прочесть мелкий шрифт.

- Да, как раз это полотно. Довольно малоизвестный розовый вариант портрета инфанты. Здесь вы видите нотариальную справку, выданную фирмой "Оппенхайм энд Радлер", о том, что картина действительно была приобретена за семнадцать миллионов долларов в частном собрании.

Татарский решил не подавать виду, что его что-то удивляет. Да он, собственно, и не знал толком, удивляет его что-то или нет.

- А это? - спросил он, указывая на соседний лист бумаги с текстом и печатью.

- О, - сказала Алла, - это наша жемчужина. Это Гойя, мотив Махи с веером в саду. Приобретена в одном маленьком кастильском музее. Опять-таки "Оппенхайм энд Радлер" не даст соврать - восемь с половиной миллионов. Изумительно.

- Да, - сказал Татарский. - Правда. Но меня, честно говоря, гораздо больше привлекает скульптура, чем живопись.

- Еще бы, - сказала секретарша. - Это потому что в трех измерениях привыкли работать, да?

Татарский вопросительно посмотрел на нее.

- Ну, трехмерная графика. С бобками этими...

- А, - сказал Татарский, - вы вот про что. Да, и работать привык, и жить.

- Вот и скульптура, - сказала секретарша и подтащила Татарского к новому бумажному листу, где текста было чуть побольше, чем на остальных. - Это Пикассо. Керамическая фигурка бегущей женщины. Не очень похоже на Пикассо, вы скажете? Правильно. Но это потому, что посткубистический период. Тринадцать миллионов долларов почти, можете себе представить?

- А сама статуя где?

- Даже не знаю, - пожала плечами секретарша. - Наверно, на складе каком-нибудь. А если посмотреть хотите, как выглядит, то вон каталог лежит на столике.

- А какая разница, где статуя?

Татарский обернулся. Сзади незаметно подошел Азадовский.

- Может, и никакой, - сказал Татарский. - Я, по правде сказать, первый раз сталкиваюсь с коллекцией такого направления.

- Это самая актуальная тенденция в дизайне, - сказала секретарша. - Монетаристический минимализм. Родился, кстати, у нас в России.

- Иди погуляй, - сказал ей Азадовский и повернулся к Татарскому: - Нравится?

- Интересно. Только не очень понятно.

- А я объясню, - сказал Азадовский. - Это гребаное испанское собрание стоит где-то двести миллионов долларов. И еще тысяч сто на искусствоведов ушло. Какую картину можно, какая будет не на месте, в какой последовательности вешать и так далее. Все, что упомянуто в накладных, куплено. Но если привезти сюда эти картины и статуи, а там еще гобелены какие-то есть и доспехи, тут пройти будет негде. От одной пыли задохнешься. И потом... Честно сказать - ну, раз посмотрел на эти картины, ну два, а потом - чего ты нового увидишь?

- Ничего.

- Именно. Так зачем их у себя-то держать? А Пикассо этот, по-моему, вообще мудак полный.

- Здесь я не вполне соглашусь, - сглотнув, сказал Татарский. - Или, точнее, соглашусь, но только начиная с посткубистического периода.

- Я смотрю, ты башковитый, - сказал Азадовский. - А я вот не рублю. Да и на фига это надо? Через неделю уже французская коллекция будет. Вот и подумай - в одной разберешься, а через неделю увезут, другую повесят - опять, что ли, разбираться? Зачем?

Татарский не нашелся, что ответить.

- Вот я и говорю, незачем, - констатировал Азадовский. - Ладно, пошли. Пора начинать. Мы потом сюда еще вернемся. Шампанского выпить.

Развернувшись, он пошел к зеркальной стене. Татарский последовал за ним. Дойдя до стены, Азадовский толкнул ее рукой, и вертикальный ряд зеркальных блоков, бросив на него электрический блик, бесшумно повернулся вокруг оси. В возникшем проеме стал виден сложенный из грубых камней коридор.

- Входи, - сказал Азадовский. - Только пригнись, здесь потолок низкий.

Татарский вошел в коридор, и ему стало еще холодней от сырости. "Когда же одеться дадут?" - подумал он. Коридор был длинным, но Татарский не видел, куда он ведет, - было темно. Иногда под ноги попадал острый камушек, и Татарский морщился от боли. Наконец впереди забрезжил свет.

Они вышли в небольшую комнату, обшитую вагонкой, которая напомнила Татарскому раздевалку перед тренажерным залом. Собственно, это и была раздевалка, о чем свидетельствовали шкафчики у стены и два пиджака, висевшие на вешалке. Кажется, один из них принадлежал Саше Бло, но Татарский не был уверен до конца - у того было слишком много разных пиджаков. Из раздевалки был второй выход - темная деревянная дверь с золотой табличкой, на которой была выгравирована ломаная линия, похожая на зубья пилы. Татарский еще со школы помнил, что так выглядит египетский иероглиф "быстро". Он запомнил его только потому, что с ним была связана одна смешная история: древние египтяне, как объяснял учитель, делали все очень медленно, и поэтому короткая зубчатая линия) означавшая "быстро", становилась в надписях самых великих и могущественных фараонов очень длинной и даже писалась в несколько строк, что означало "очень-очень быстро".

Вокруг умывальника висело три похожих на распоряжения неведомой администрации листа с машинописным текстом и печатями (Татарский, впрочем, догадался, что это никакие не распоряжения, а, скорей всего, часть испанского собрания), а одна из стен была занята стеллажом с маленькими пронумерованными ячейками, в которых лежали бронзовые зеркала и золотые маски, такие же точно, как у Азадовского в приемной.

- Чего? - сказал Азадовский, расстегивая пиджак. - Спросить что-то хочешь?

- А что это за бумаги на стенах? - спросил Татарский. - Тоже испанское собрание?

Вместо ответа Азадовский вынул свой сотовый телефон и нажал единственную кнопку на клавиатуре.

- Алла, - сказал он, - тут к тебе вопросы.

Он дал телефон Татарскому.

- Слушаю, - сказал в трубке голос Аллы.

- Спроси ее, что у нас в предбаннике, - сказал Азадовский, стаскивая майку. - А то я забываю все время.

- Здравствуйте, - смущаясь, заговорил Татарский, - это опять Татарский. Скажите, а вот эта экспозиция в предбаннике, - что это такое?

- Это совершенно уникальные экспонаты, - сказала секретарша. - Об этом нельзя говорить по мобильной связи.

Татарский зажал трубку рукой.

- Она говорит, это не для телефона.

- Скажи, что я разрешаю.

- Он разрешает, - повторил Татарский.

- Ну хорошо, - вздохнула секретарша. - Номер один. Элементы ворот Иштар из Вавилона - львы и сирруфы. Официальное место хранения - Британский музей. Заверены группой независимых экспертов. Номер два. Львы, барельеф из фигурного кирпича и эмали. Улица Шествий, Вавилон. Официальное место хранения - Британский музей. Заверены группой независимых экспертов. Номер три. Эбих-Иль, сановник из Мари. Официальное место хранения - Лувр...

- Эбих-Иль? - переспросил Татарский и вспомнил, что видел фотографию этой статуи из Лувра. Ей было несколько тысяч лет, а изображала она маленького хитрого человечка, выточенного из блестящего белого камня, - с бородой, в странной пушистой юбке, похожей на шорты-галифе.

- Вот этого я особенно люблю, - сказал Азадовский, спуская штаны. - Наверно, просыпался каждое утро и говорил, а эбих иль всех... И поэтому всю жизнь был одинок. Совсем как я.

Он открыл шкафчик и вынул из него две необычные юбки не то из перьев, не то из взбитой шерсти. Бросив одну из них Татарскому, он натянул вторую поверх красных трусов "Calvin Klein", из-за чего немедленно сделался похож на перекормленного страуса.

- Давай телефон, - сказал он. - Ты чего ждешь-то? Переодевайся. Потом возьмешь эти железки - и входи. Можешь брать любую пару, только чтобы намордник по размеру подходил.

Азадовский взял из ячейки маску и зеркало, звякнул ими друг о друга, поднял маску и поглядел на Татарского сквозь глазные прорези. Маленькое золотое лицо неземной красоты, словно вынырнувшее из толпы ряженых на карнавале в Венеции, настолько не соответствовало его рыжеволосому бочкообразному туловищу, что Татарскому стало страшно. Довольный произведенным эффектом, Азадовский засмеялся, открыл дверь и исчез в полосе золотистого света.

Татарский стал переодеваться. Юбка, выданная Азадовским, была сделана из сшитых между собой кусков длиннорунной овчины, приклеенных к нейлоновым адидасовским шортам. Кое-как нацепив ее на себя (если бы Татарский не видел статую Эбих-Иля, он ни за что не поверил бы, что древние жители Междуречья действительно носили что-то подобное), он надел маску, сразу сильно надавившую на лицо, и взял в руку зеркало. Золото и бронза были, несомненно, настоящими - это было ясно даже по весу. Выдохнув воздух, как перед прыжком в холодную воду, он толкнул дверь с зубчатым знаком.

Комната, в которую он вошел, ослепила его золотым сиянием стен и пола, освещенных студийными софитами. Выложенные листами металла стены уходили вверх, образуя плавно утончающийся конус, как будто это был пустой церковный купол, позолоченный изнутри. Прямо напротив двери помещался алтарь - кубический золотой постамент, на котором лежал массивный хрустальный глаз с эмалевой роговицей и зеркальным зрачком. На полу перед алтарем стояла золотая чаша, а по бокам от него возвышались два каменных сирруфа, покрытые остатками росписи и позолоты. Над глазом висела плита из черного базальта, очень древняя по виду. В самом ее

центре был выбит египетский иероглиф "быстро", а вокруг помещались замысловатые фигуры - Татарский различил странного пса с пятью ногами и женщину в высокой тиаре, которая возлежала на чем-то вроде кушетки с чашей в руках. По краям плиты были изображены четверо животных жуткого вида, а между псом и женщиной из земли поднималось какое-то растение, похожее на росянку, только его корень почему-то разделялся на три длинных ответвления, каждое из которых было помечено непонятным значком. Еще на доске были вырезаны крупные глаз и ухо, а все остальное место занимали плотные столбцы клинописи.

Азадовский в золотой маске, юбке и красных купальных тапочках сидел на складном табурете недалеко от алтаря. Зеркало лежало у него на колене. Больше никого в комнате Татарский не увидел.

- Во! - сказал Азадовский, поднимая вверх большой палец. - Вид что надо. Чего, стремаешься? Ты только в измену не уходи, не думай, что мы тут ебанутые. Мне лично все это по барабану, но, если хочешь быть в нашем бизнесе, без этого нельзя. Короче, я тебе сейчас все примерно объясню на пальцах, а если подробнее, то у нашего главного спросишь, он подойдет сейчас. Ты, главное, проще ко всему относись, спокойнее. В пионерлагеря ездил?

- Ездил, - ответил Татарский, отметив про себя этого "главного".

- Был у вас там такой День Нептуна? Когда всех в воду окунали?

- Был.

- Вот считай, что это такой же День Нептуна и есть. Традиция. Короче, базар такой, что была когда-то одна древняя богиня. Я не в том смысле, что она реально была, а просто такая легенда. А боги по этому базару тоже смертные и носят в себе свою смерть, чисто как люди. Поэтому в свой срок эта богиня тоже должна была умереть. А ей этого, понятное дело, не хотелось. И тогда она разделилась на свою смерть и на то, что не хотело умирать. Видишь, на картинке?

Азадовский ткнул пальцем в сторону барельефа.

- Вот эта собачка - ее смерть. А эта баба в кивере - она сама. Короче, дальше ты слушай не перебивая, потому что я сам не особо въезжаю. Когда они разделились, между ними сразу началась война, в которой никто долго не мог победить. Последняя битва в этой войне произошла прямо над Останкинским прудом, то есть там, где мы сейчас находимся, только не под землей, а высоко в воздухе. Поэтому считается, что здесь священное место. Сначала в этой битве долго никто не мог победить, а потом этот пес стал одолевать богиню. И тогда другие боги испугались за себя, вмешались и заставили их заключить мир. Здесь как раз все зафиксировано. Это что-то вроде текста мирного договора, который засвидетельствован во всех четырех сторонах света этими быками и...

- Грифонами, - подсказал Татарский.

- Да. А глаз и ухо означают, что все видели и все слышали. Короче, по этому договору досталось обоим. Богиню по нему лишили тела и опустили чисто до понятия. Она стала золотом, но не просто металлом, а в переносном смысле. Понимаешь?

- Не очень.

- He мудрено, - вздохнул Азадовский. - Короче, она стала тем, к чему стремятся все люди, но не просто, скажем, грудой золота, которая где-то лежит, а всем золотом вообще. Ну, как бы идеей.

- Теперь понял.

- А ее смерть стала хромым псом с пятью лапами, который должен вечно спать в одной далекой стране на севере. Ты, наверно, уже догадался, где именно. Вон он справа, видишь? Нога вместо хуя. Не дай Бог такую во дворе повстречать.

- А как эту собаку зовут?

- спросил Татарский. - Хороший вопрос. Я, если честно, и не знаю. А чего ты спрашиваешь?

- А я читал что-то похожее. В статье из университетского сборника.

- А что именно?

- Долго рассказывать, - ответил Татарский. - Я всего и не помню.

- Про что статья-то? Про нашу контору?

Татарский догадался, что начальство шутит.

- Нет, - сказал он. - Про русский мат. Там было написано, что матерные слова стали ругательствами только при христианстве, а раньше у них был совсем другой смысл и они обозначали невероятно древних языческих богов. И среди этих богов был такой хромой пес Пиздец с пятью лапами. В древних грамотах его обозначали большой буквой "П" с двумя запятыми. По преданию, он спит где-то в снегах, и, пока он спит, жизнь идет более-менее нормально. А когда он просыпается, он наступает. И поэтому у нас земля не родит, Ельцин президент и так далее. Про Ельцина они, понятно, не в курсе, а так все очень похоже. И еще было написано, что самое близкое понятие, которое существует в современной русской культуре, - это детская идиома "Гамовер". От английского "Game Over".

- Да по-английски-то я понял, - сказал Азадовский, - не дурак. Я не понял, кому этот пиздец наступает?

- Не то чтобы кому-то или чему-то, а всему. Поэтому, наверно, остальные боги и вмешались. Я специально спросил, как эту собаку звали, - думал, может быть, это транскультурный архетип. А как богиню зовут?

- Ее никак не зовут, - перебил голос сзади, и Татарский обернулся.

В дверях стоял Фарсук Сейфуль-Фарсейкин. Он был одет в длинный серый плащ с капюшоном, из-под которого поблескивала золотая маска, и Татарский узнал его только по голосу.

- Ее никак не зовут, - повторил Сейфуль-Фарсейкин, входя в комнату. - Когда-то давно ее звали Иштар, но с тех пор ее имя много раз менялось. Знаешь такой брэнд - No Name? И по хромой собачке та же картина. А все остальное ты правильно сказал.

- Во, давай ты, Фарсук, поговори с ним, - сказал Азадовский, - а то он и без нас все знает.

- Что это ты, интересно, знаешь? - спросил Фарсейкин.

- Так, - ответил Татарский, - мелочи. Вот, например, этот зубчатый знак в центре плиты. Я знаю его смысл.

- И какой же этот смысл?

- "Быстро" по-древнеегипетски.

Фарсейкин засмеялся.

- Да, - сказал он, - нестандартно. Обычно новые члены думают, что это шоколад "М&М". На самом деле это символ, указывающий на одно очень древнее и довольно туманное изречение. Все древние языки, в которых оно существовало, давно мертвы, и на русский его даже сложно перевести - нет соответствующих глосс. Зато в английском ему точно соответствует фраза Маршалла Мак-Лухана "The medium is the message"* (* "Посредник - это послание" (англ.)). Поэтому мы расшифровываем этот знак как две соединенных буквы "М ". То есть не только мы, конечно, - такие алтари "Силикон Графикс " поставляет вместе с рендер-серверами.

- Так эта плита не настоящая?

- Почему. Самая настоящая, - ответил Фарсейкин. - Базальт, три тысячи лет. Можешь потрогать. Я, правда, не уверен, что этот рисунок всегда значил то, что он значит сейчас.

- А что это за росянка между богиней и псом? - Это не росянка. Это дерево жизни. Еще это символ великой богини, потому что одна из ее ипостасей - дерево с тремя корнями, которое расцветает в наших душах. У этого дерева тоже есть имя, но его узнают только на самых высоких стадиях посвящения в нашем обществе.

- А что это за общество? - спросил Татарский. - Чем занимаются его члены?

- Можно подумать, ты не знаешь. Ты уже сколько времени у нас работаешь? Вот всем этим его члены и занимаются.

- Как оно называется?

- Когда-то давно оно называлось Гильдией Халдеев, - ответил Фарсейкин. - Но так его называли те, кто в нем не состоял, а только про него слышал. Мы сами называем его Обществом Садовников, потому что наша задача - пестовать священное дерево, которое дает жизнь великой богине.

- Давно это общество существует?

- Очень давно. Говорят, что оно действовало еще в Атлантиде, но мы для простоты считаем, что оно пришло из Вавилона в Египет, а оттуда - к нам.

Татарский поправил сползшую с лица маску.

- Понятно, - сказал он. - Оно что, занималось строительством Вавилонской башни?

- Нет. Вовсе нет. Мы не строительная контора. Мы просто слуги великой богини. Если пользоваться твоей терминологией, мы следим, чтобы Пиздец не проснулся и не наступил, это ты правильно понял. Я думаю, ты понимаешь, что в России на нас лежит особая ответственность. Пес спит именно здесь.

- А где именно?

- Повсюду, - ответил Фарсейкин. - Когда говорят, что он спит в снегах, - это метафора. А то, что несколько раз в этом веке он почти просыпался, - уже нет.

- Так чего же нам все время частоту опускают?

Фарсейкин развел руками.

- Человеческое легкомыслие, - сказал он, подходя к алтарю и снимая с него золотую чашу. - Сиюминутные расчеты, близоруко понятая конъюнктура. Но до конца нам ее никогда не опустят, не бойся. За этим тщательно следят. А сейчас, если ты не возражаешь, перейдем к ритуалу.

Приблизившись к Татарскому, он положил руку ему на плечо.

- Встань на колени и сними маску.

Татарский послушно опустился на пол и снял маску с лица. Фарсейкин окунул палец в чашу и провел на лбу Татарского мокрый зигзаг.

- Ты есть посредник, и ты есть послание, - сказал он, - и Татарский понял, что линия на его лбу - сдвоенная "М".

- Что это за жидкость? - спросил он.

- Собачья кровь. Символику, надеюсь, не надо объяснять?

- Нет, - сказал Татарский, поднимаясь с пола. - Не дурак, читал кое-что. Что дальше?

- Теперь ты должен заглянуть в священный глаз.

Почему-то Татарский вздрогнул, и Азадовский это заметил.

- Да не бойся ты, - вмешался он. - Через этот глаз великая богиня узнает своего мужа. А поскольку муж у нее уже есть, это простая формальность. Смотришься в глаз, выясняется, что ты не бог Мардук, и мы спокойно работаем дальше.

- Какой бог Мардук?

- Ну, или не Мардук, - сказал Азадовский, вынимая из-под юбки пачку "Мальборо" и зажигалку, - неважно. Это я так. Фарсук, ты объясни ему, ты владеешь. А я отъеду в страну настоящих мужчин.

- Это тоже мифологема, - сказал Фарсейкин. - У великой богини был муж, тоже бог, самый главный из всех богов, которого она опоила любовным напитком, и он уснул в святилище на вершине своего зиккурата. А поскольку он был бог, то и сон у него такой, что... Ну, в общем, дело путаное, но весь наш мир со всеми нами и даже с этой богиней ему как бы снится. И великая богиня постоянно ищет того, кому она снится, потому что только через него она обретает свою жизнь. А поскольку найти его нельзя, у нее есть символический земной муж, которого она сама выбирает.

Татарский покосился на Азадовского. Тот кивнул головой и выпустил сквозь ротовое отверстие маски аккуратное колечко дыма.

- Угадал, - сказал Фарсейкин. - Сейчас он. Для Лени, конечно, довольно напряженный момент, когда кто-то другой заглядывает в священный глаз, но пока все обходилось. Давай.

Татарский подошел к глазу на тумбочке и опустился перед ним на колени. Синяя эмалевая роговица была отделена от зрачка тонким золотым ободком, а сам зрачок был темным и зеркальным. Татарский увидел в нем свое искривленное лицо, изогнутую фигуру Фарсейкина в темном капюшоне и распухшее колено Азадовского.

- Софит поверните, - сказал кому-то Фарсейкин. - Так он не разглядит. А надо, чтобы на всю жизнь запомнил.

На зрачок упала яркая полоса света, и Татарский перестал видеть свое отражение - вместо него появились размытое золотое мерцание, словно он только что несколько минут смотрел на заходящее солнце, а потом закрыл глаза и увидел его заблудившийся в нервных окончаниях отпечаток. "И что я должен был разглядеть?" - подумал он.

Сзади произошла быстрая суета, что-то металлическое тяжело звякнуло о пол, и раздался хрип. Татарский мгновенно вскочил на ноги, отпрыгнул от алтаря и обернулся. Сцена, которую он увидел, была настолько нереальна, что он даже не испугался, решив, что это часть ритуала. Саша Бло с Малютой, в пушистых белых юбках и болтающихся на груди золотых масках, душили Азадовского желтыми нейлоновыми прыгалками, стараясь держаться от него как можно дальше, а Азадовский, выпучив бараньи глаза, обеими руками изо всех сил тянул к себе тонкую нейлоновую струну. Силы, увы, были неравными - на его прорезанных ладонях выступила кровь, окрасившая желтую нить, и он упал сначала на колени, а потом на живот, накрыв грудью свалившуюся маску. Татарский успел заметить момент, когда выражение удивления и оторопи в направленных на него глазах Азадовского пропало, не сменившись никаким другим. Только тогда он понял, что если это и было частью ритуала, то совершенно неожиданной для Азадовского.

- Что такое? Что происходит?

- Спокойно, - сказал Фарсейкин. - Уже ничего не происходит. Все уже произошло.

- Зачем? - спросил Татарский.

Фарсейкин пожал плечами:

- Великая богиня устала от мезальянса.

- Откуда вы знаете?

- На священном гадании в Атланте оракул предсказал, что у Иштар в нашей стране появится новый муж. С Азадовским у нас давно были проблемы, но вот кто этот новый, мы долго понять не могли. Про него было сказано только то, что это человек с именем города. Мы думали, думали, искали, а тут вдруг приносят из первого отдела твое личное дело. По всем понятиям выходит, что это ты и есть.

- Я???

Вместо ответа Фарсейкин сделал знак Саше Бло и Малюте. Те подошли к телу Азадовского, взяли его за ноги и поволокли из алтарной комнаты в раздевалку.

- Я? - повторил Татарский. - Но почему я?

- Не знаю. Это ты у себя спроси. Меня вот богиня почему-то не выбрала. А как бы звучало - человек, оставивший имя...

- Оставивший имя?

- Я, вообще, из поволжских немцев. Просто когда университет кончал, с телевидения разнарядка пришла на чурку - корреспондентом в Вашингтон. А я комсомольским секретарем был, то есть на Америку первый в очереди. Вот мне на Лубянке имя и поменяли. Впрочем, это неважно. Выбран ты.

- А вы бы согласились?

- Почему нет. Ведь как звучит - муж великой богини! Должность чисто ритуальная, обязанностей никаких, а возможности широкие. Можно сказать, любые. Но все, конечно, от воображения зависит. У покойного уборщица каждое утро ковер кокаином из ведра посыпала. Ну, дач себе настроил, картин каких-то накупил... А больше ничего и не придумал. Я же говорю - мезальянс.

- А отказаться я могу?

- Не думаю, - сказал Фарсейкин.

Татарский поглядел в дверной проем, за которым происходило что-то странное - Малюта с Сашей Бло укладывали Азадовского в контейнер в форме большого зеленого шара. Его неестественно согнутое тело было уже внутри, из открытой дверцы торчала волосатая нога в красном тапочке, которая никак не хотела влезать внутрь.

- Что это за шар?

- Тут коридоры длинные и узкие, - ответил Фарсейкин. - Нести замучаешься. А катить очень удобно. И когда на улицу выкатываешь, ни у кого никаких вопросов. Это Сеня Велин перед смертью придумал. Какой был дизайнер... И ведь тоже из-за этого идиота пропал. Как бы я хотел, чтобы Сеня все это видел!

- А почему он зеленый?

- Не знаю. Какая разница. Ты, Ваван, не ищи во всем символического значения, а то ведь найдешь. На свою голову.

В раздевалке раздался тихий хруст, и Татарский поморщился.

- Меня тоже когда-нибудь задушат? - спросил он.

Фарсейкин пожал плечами:

- Мужья великой богини, как ты понял, иногда меняются. Но это часть профессии. Если не наглеть, то вполне можно дотянуть до старости. И даже на пенсию выйти. Ты, главное, если сомневаешься в чем, сразу ко мне. И советы мои слушай. Первый будет такой: ты, когда к Азадовскому в кабинет переедешь, убери этот ковер прококаиненный. А то по городу слухи ходят, какие-то совершенно левые люди на прием ломятся. Зачем нам это?

- Ковер-то я уберу. А вот как мы всем остальным объясним, что я в его кабинет переезжаю?

- Им ничего объяснять не надо. Все сами понимают. Других у нас не держат.

Из раздевалки выглянул Малюта, который уже успел переодеться. Он на секунду поднял глаза на Татарского, сразу же отвел их и протянул Фарсейкину мобильный телефон Азадовского.

- Выкатывать? - деловито спросил он.

- Нет, - сказал Фарсейкин, - закатывать. Чего глупые вопросы задаешь?

Дождавшись, пока металлический гул в длинной норе коридора стихнет, Татарский тихо спросил:

- Фарсук Карлович, скажите мне по секрету...

- Да?

- Кто всем этим на самом деле правит?

- Мой тебе совет - не суйся, - сказал Фарсейкин. - Дольше будешь живым богом. Да я, если честно, и сам не знаю. А столько лет уже в бизнесе.

Он подошел к стене за алтарем, открыл ключом потайную маленькую дверцу и, нагнувшись, вошел внутрь. За дверцей зажегся свет, и Татарский увидел большую машину, похожую на раскрытую черную книгу с двумя вертикальными цилиндрами из матового стекла по краям. На черной плоскости, повернутой к Татарскому) белело слово "Compuware" и незнакомый символ, а перед машиной стояло кресло вроде зубоврачебного с ремнями и фиксаторами.

- Что это? - спросил Татарский.

- 3D-сканер.

- Зачем?

- Снимем с тебя облачко.

- А без этого нельзя?

- Никак. По ритуалу ты становишься мужем великой богини только после того, как тебя оцифруют. Превратят, так сказать, в визуальный ряд.

- И что, потом во все клипы и передачи будут вставлять? Как Азадовского?

- Это твоя главная сакральная функция. У богини действительно нет тела, но есть нечто, что заменяет ей тело. По своей телесной природе она является совокупностью всех использованных в рекламе образов. И раз она являет себя посредством визуального ряда, ты, чтобы стать богоподобным, тоже должен быть преображен. Тогда вы будете иметь возможность мистически слиться. Собственно, ее мужем станет именно твоя 3D-модель, а сам будешь как бы... регент, что ли. Иди сюда.

Татарский нервно поежился, и Фарсейкин засмеялся:

- Да не бойся ты. Это не больно, когда сканируют. Как в ксероксе, только крышкой не закрывают... Пока что не закрывают... Да ладно, шучу, шучу. Давай быстрее, а то нас наверху ждут. Торжественный вечер - твоя, так сказать, презентация. Расслабишься в узком кругу.

Татарский последний раз посмотрел на базальтовую плиту с собакой и богиней и решительно нырнул в дверцу, за которой ждал Фарсейкин. Стены и потолок комнатки были выкрашены в белый цвет, и она была почти пуста - кроме сканера, в ней помещались стол с панелью управления и несколько картонных ящиков от какой-то электроники у стены.

- Фарсук Карлович, вы слышали про птицу Семург? - спросил Татарский, садясь в кресло и укладывая руки на подлокотники.

- Нет. А что это за птица?

- Была такая восточная поэма, - сказал Татарский, - я ее сам не читал, слышал только. Про то, как тридцать птиц полетели искать своего короля Семурга, прошли через много разных испытаний, а в самом конце узнали, что слово "Семург " означает "тридцать птиц".

- Ну и что? - спросил Фарсейкин, втыкая черный штепсель в розетку.

- Да так, - сказал Татарский. - Я вот подумал, а может, наше поколение, которое выбрало "Пепси", - вы ведь тоже в молодости выбрали "Пепси", да?

- А что делать-то было, - пробормотал Фарсейкин, щелкая переключателями на панели.

- Ну да... Мне одна довольно жуткая мысль пришла в голову - может быть, все мы вместе и есть эта собачка с пятью лапами? И теперь мы, так сказать, наступаем?

Фарсейкин, поглощенный своими манипуляциями, явно пропустил эти слова мимо ушей.

- Так, - сказал он, - сейчас замри и не моргай. Готов?

Татарский сделал глубокий вдох.

- Готов, - сказал он.

Машина зажужжала, и белые матовые лампы по ее краям зажглись ослепительным светом. Конструкция, похожая на раскрытую книгу, стала медленно поворачиваться вокруг оси, в глаза Татарскому ударил белый луч, и на несколько секунд он ослеп.

- Склоняюсь перед живым богом, - торжественно сказал Фарсейкин.

Когда Татарский открыл глаза, Фарсейкин, опустив лицо, стоял перед креслом на коленях и протягивал ему маленький черный предмет. Это был телефон Азадовского. Татарский осторожно взял его в руки и внимательно рассмотрел: телефон выглядел как обычный маленький "Филлипс", только на нем была всего одна кнопка в виде золотого глаза. Татарский хотел спросить, в курсе ли Алла, но не успел - поклонившись, Фарсейкин поднялся на ноги, попятился к выходу и деликатно закрыл за собой дверцу.

Татарский остался один. Встав с кресла, он подошел к дверце и прислушался. Ничего слышно не было - видимо, Фарсейкин был уже в раздевалке. Татарский отошел в дальний угол комнаты и осторожно нажал кнопку на телефоне.

- Алло, - тихо сказал он в трубку. - Алло!

- Склоняюсь перед живым богом, - отозвался голос Аллы. - Какие на сегодня распоряжения, шеф?

- Пока никаких, - ответил Татарский, с удивлением чувствуя, что новая роль дается ему без всяких усилий. - Хотя нет, знаешь что, Аллочка, кое-что все-таки будет. Во-первых, пускай ковер в кабинете свернут - надоел. Во-вторых, чтобы в буфете с этого дня была только "Кока-кола" и никакой "Пепси ". В-третьих, Малюта у нас больше не работает... Да потому, что он нам тут нужен как собаке пятая нога. Сценарии только чужие портит, а потом на бабки попадаем... И ты, Аллочка, запомни - когда я чего говорю, ты не спрашиваешь "почему", а берешь на карандашик. Поняла? Вот и хорошо.

Закончив разговор, Татарский попытался нацепить телефон на пояс, но овчина эбих-илевки была слишком толстой. Несколько секунд он раздумывал, куда его сунуть, а потом вспомнил, что сказал не все, и нажал на золотой глаз снова.

- И вот еще что, - сказал он, - совсем забыл. Позаботьтесь о Ростроповиче.